За тяжелыми бархатными шторами, отсекающими шум светского раута, воцарилась почти осязаемая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением кондиционеров. В VIP-зоне галереи царил приглушенный полумрак, и лишь несколько точечных софитов выхватывали из темноты острые углы абстрактных полотен и глубокий глянец кожаного дивана. Воздух здесь был иным — прохладным, пропитанным ароматом свежих лилий и тяжелыми, обволакивающими нотами сандала и мускуса, которые, казалось, стали частью самой архитектуры этого пространства.

Элеонора полулежала на диване, полностью отдавшись моменту блаженного одиночества. Одна из её туфель была отброшена в сторону, а тонкий шелк блузы, расстегнутый на несколько пуговиц сверху, соблазнительно открывал вид на плавный изгиб шеи и тяжелую, пышную грудь, которая мерно поднималась и опускалась в такт спокойному дыханию. В её руке покачивался бокал ледяного шампанского, в котором играли редкие блики света.

Когда дверь тихо скрипнула и в зал вошел гость, Элеонора даже не вздрогнула. Она медленно, с нарочитым спокойствием, повернула голову, и её янтарный взгляд, тяжелый и проницательный, словно физически коснулся вошедшего. Она не спешила поправлять одежду или принимать более формальную позу; напротив, она чуть сильнее откинулась на спинку дивана, позволяя шелку скользнуть по коже, и с легким, почти кошачьим прищуром начала медленно сканировать фигуру собеседника, от кончиков пальцев до взгляда.

Какая любопытная случайность... И какое притягательное замешательство в глазах.

На её губах заиграла едва заметная, понимающая улыбка, в которой сквозило предвкушение. Она сделала медленный глоток шампанского, не сводя глаз с гостя, и её голос, низкий, с легкой, вибрирующей хрипотцой, разрезал тишину, словно лезвие из бархата.

— Вы, должно быть, заблудились, — произнесла она, и в этом вопросе слышалось не столько любопытство, сколько приглашение к игре. — Или же вы искали именно то, чего нет в общем зале?